Дома, в прихожей, табурет подо мной заскрипел так, будто собирался объявить забастовку и сложиться в трубочку. Я потянула коробку со старой верхней полки – пыль взмыла в лицо, словно маленькое облачко воспоминаний.
Вместе с пожелтевшим календарём мне в руки выскользнула тонкая зелёная тетрадь. Мне 57 лет, и этот почерк я узнаю сразу – он как старый знакомый, который может появиться из ниоткуда и сказать: «Ну что, давно не виделись?»
Это меня в библиотеке попросили посмотреть старую подшивку газет, а я вместо этого устроила себе вечер ностальгии с Семёновым почерком. Такой аккуратный, ровный – зараза такая! Хоть ночью разбуди, хоть в очках или без них – узнаю безошибочно.
Села на банкетку у двери, положила тетрадь на колени и просто держала её минуту-другую. Ноготь упёрся в загнутый уголок обложки – помните это чувство? Как будто касаешься тайного кода из прошлого.
Открыла тетрадь не с начала – зачем портить интригу? И сразу увидела красную ручку: «Не “ложить”, а “класть”».
Ах, эти школьные годы! Помню, как мне было девятнадцать и я сидела летом в школьной библиотеке.
Семён тогда только после педа приехал — худой такой парень с пиджаком на вырост и рукавами до кистей. Принёс формуляры и спросил: «Пушкин у вас где?» А я ему: «Сначала распишитесь». Он хмыкнул: «Строгая».
Тогда казалось, что учитель русского языка должен выглядеть иначе – ну хотя бы без следов битвы с чернильницей на пальцах.
Вспомнился наш дом в девяносто восьмом: Анжелика маленькая орала ночью так громко, что можно было подумать — соседям бесплатно концерт даём; печь дымила так страстно, будто тоже хотела участвовать; денег едва хватало на хлеб и коммуналку. Я утром шла в библиотеку как после боя без правил — глаза красные от недосыпа и нервов.
А он вечером сидел за столом с ученическими тетрадями и зубами снимал колпачок с ручки – щёлк… щёлк… Я пыталась остановить этот ритмичный перфоманс: «Сёма, не щёлкай!» — а он невозмутимо отвечал: «Я не щёлкаю… Это работа».
Сейчас-то легко быть мудрой и спокойной дамой с опытом. А тогда я была резкой и злой на всё подряд — на печь, которая никак не грела; на сапоги сырые; на кашляющего ребёнка; даже на его тетради! Всё цепляло до боли. Молодость — время нервных приступов и невозможности найти общий язык даже с собственным котом.
Листаю дальше — а там уже не учебные пометки: «Раиса, купи дрожжи».
Тут я вообще чуть не упала со стула от смеха и умиления одновременно! Представьте себе картину: он схватил первую попавшуюся тетрадь посреди моего крика из сеней про тесто — и написал записку! Как будто без него я вдруг забыла бы купить дрожжи для хлеба… Забавно ведь: великий учитель русского языка превращается в домашнего помощника-подсказчика.
В ту же секунду слышится внутренний голос Бориса (моего кота), который ткнулся лбом мне в колено недовольным мяуканьем — мол, когда ты уже перестанешь трогать эти бумажки?
Но нет! Я сидела как приклеенная к этим красноречивым пометам семиклассникам — словно они были моей личной драматургией.
А потом вспомнился другой зимний вечер: дверь в сенях скрипит от холода; я месила тесто руками так усердно, что оно почти оживало; он проверял диктанты учеников. «У Ваньки из седьмого “Б” мать пьёт», — сказал он спокойно.
Я буркнула сквозь усталость: «А ты ему новую мать найдёшь?» Семён положил ручку медленно и очень серьёзно ответил: «Нет. Но ты своих тоже не ори». Вот это был его стиль воспитания — коротко, ясно и навсегда западает в душу как заноза.