Металлический номерок, этот маленький проказник, выскользнул у меня из пальцев и с таким звонким акцентом ударился о плитку, что я чуть не испугалась — подумала, что это сигнал к началу новой комедии. Он укатился под стойку, словно решил устроить себе отпуск в тени. Я наклонилась за ним, а Люда сзади шепчет: «Там теперь кофе».
Кофе? Интересно, а номерки теперь будут варить эспрессо?
Представляю очередь: «Мне два капучино и номерок на гардероб».
Я выпрямилась и увидела у неё в руках листок — не телефон, нет-нет, это был настоящий бумажный артефакт с цветными картинками столов, ламп и каких-то сухих палочек в банке. И белая стойка!
И окно! Наше старое окно, которое зимами так продувало ноги, что к концу смены мои носки были мокрее лужи после дождя. Вспомнилось сразу: однажды я так замёрзла у этого окна, что сосед по смене предложил мне в качестве обогрева использовать его термос с горячим чаем.
Но чай оказался холоднее моего настроения.
— Ты чего молчишь? — спрашивает Люда.
— Красиво же сделали!
Я взяла листок за угол и почувствовала себя деревянной куклой — пальцы словно отказались работать. Наташа из регистратуры подошла и фыркнула: «Ну хоть не шиномонтаж».
Спасибо тебе, Наташка! Вот где настоящая поддержка: когда ты думаешь о переменах всей жизни, а тебя успокаивают тем, что теперь хоть не будет звука гайковёрта вместо гудка вызова.
Мне уже 58 лет.
До того как попасть в гардероб поликлиники, я двадцать восемь лет отстояла на БИМе — заводском гиганте со своей атмосферой шума и запаха масла. Всю смену подавала куртки людям и видела только мокрый край синего халата и табельный карман на груди коллег.
Алюминиевая кружка у окна была моим лучшим другом — через десять минут чай в ней становился пыльным как воспоминания о молодости. На рукаве висела белая нитка — символ надежды или просто забытая деталь униформы? А станки гремели так громко, что даже Аня с соседнего ряда кричала мне что-то важное, но я читала её по губам — слышать было невозможно.
Дед Петрович опять потерял свой номерок – классика жанра! «Зоя, мой где?» – спрашивает он с надеждой младенца.
«Сейчас найду», – отвечаю я ему. Его пуховик никуда не убежит – это уж точно.
Руки работали механически, а в голове крутилась мысль про тот самый белый зал: будто кто-то взял наш цех и вымыл его хлоркой до блеска приличия. Как будто сказали: «Теперь тут всё красиво!»
Дома Лёша сидел в прихожей на табуретке с отвёрткой во рту – мастер на все руки и спаситель мебели тёти Шуры.
Дверца тумбы перекосилась так же ненадолго, как моя вера в то, что изменения пройдут гладко.
— Смотри,— говорю ему,— вот твой шедевр.
Он прищурился на листок с планом нового интерьера:
— Чистенько… Ага… Всё логично… Если свербит – дойди и посмотри.
Вот такая у него вся философия жизни: если что-то болит или смущает – просто иди и разберись сам.
А я тем временем ходила по комнате как кошка перед грозой: нервно топталась туда-сюда под ногами Васьки (кота), телевизор бубнил свои новости про непредсказуемую погоду за окном.
Лена выкладывала новые фото Шурика (нашего пса) в соцсети – обычно я каждое смотрю внимательно – а тут даже не ткнула ни разу; просто села на диван рядом с этим листком-планом.
Утром после смены я решила не идти домой напрямую – свернула к остановке через двор. Там дядя Витя сидел на ступеньках в куртке-нараспашку:
— Зой, ты чего такая быстрая?
— Некогда!
— Ну беги тогда!
Бегу… ага… В пятьдесят восемь лет… С пакетом батона и энапом (наш секретный набор для бойцов смены).