Мне 48 лет, и вот в субботу я полезла на шкаф за зимними шапками — знаете, как это бывает: ищешь одно, а находишь другое. В дальнем углу, за коробкой из-под печенья (да-да, той самой, что уже давно превратилась в хранилище всякой ерунды), я обнаружила желтый конверт с заломом на углу и твоим почерком на обороте. Представьте меня: стою на табуретке, как будто собираюсь взобраться на Эверест, держу в локте кучу квитанций и открыток без подписей — а внутри этот самый конверт! Чайник на кухне щелкнул пару раз, словно напоминая: «Эй, пора бы уже спуститься с этого табурета!» Но нет, я зависла.
Первое письмо начиналось не с привычного «здравствуй», а сразу с призыва: «Я же тебе тогда сказал.
Поехали со мной». И тут меня накрыло воспоминаниями — тот вокзал, пакет с яблоками для мамы (она любила кислые — сладкие ей не шли), плащ на одну пуговицу (верхняя оторвалась зимой), твоя синяя сумка с белой молнией у ног. Ты сказал: «Поехали.
На первое время снимем комнату». А я смотрела в свои сапоги с оторванной набойкой и ответила: «Не могу. У мамы давление».
Ну да, классика жанра — давление как универсальный козырь при отказе от приключений.
Ты промолчал и спросил: «Только поэтому?» А я уже крепко держалась за это «давление», как за спасательный круг в море страха. Врала? Конечно!
Мне было страшно прыгать в неизвестность. Второе письмо было уже злым: «Ты сама выбрала остаться. Я тебя не тащил».
И правда — никто никого не тащил. Жизнь текла своим чередом: чужие тапки в прихожей, список покупок на холодильнике («купить картошку» звучит как эпическая миссия), кастрюля на плите и больничный лист в полке.
Я ходила по этой жизни словно в халате не по размеру — вроде прикрывает главное, но плечи всё время поджимает и мешает двигаться свободно. Я продавала себе идею о том, что молодец: не сорвалась, не уехала никуда непонятно куда. Мыла полы (иногда даже без посторонней помощи!), гладила рубашки так ровно, что утюг почти плакал от счастья, ездила в аптеку и варила суп из того, что осталось после похода за картошкой.
Каждый день ставила новую подпорку под свой старый отказ ехать туда — туда где могло быть всё иначе.
Трусость? Да какая там! Это был акт высшего пилотажа взрослости!
Ведь признаться себе честно «я боюсь» значит взять ответственность за страхи — а это неудобно и страшно ещё больше.
Потом я нашла третье письмо — совсем короткое: «У меня своя жизнь. И у тебя видимо тоже».
Я посмотрела в окно и увидела женщину во дворе с санками… без ребёнка! Просто пакет положила туда для переноски продуктов или тайного побега от зимы.
На подоконнике пыльная гора таблеток от головы напоминала мне о моих вечных мигренях после всех тех размышлений.
И вот тут до меня дошло: страх я назвала разумностью потому что так было удобнее жить дальше без драмы и слёз перед самой собой. Ведь если честно признаться «я боюсь» – пришлось бы что-то менять… А так – живём прилично! Нормально!
А потом вспомнила про конверт – сбоку карандашом когда-то приписала твою фамилию к своей едва заметной строкой… Значит понимала всё прекрасно! Не дурочка была просто примеряла эту жизнь на секунду… а потом аккуратно сняла её с себя чтоб никто не заметил.
Сейчас смешно глядеть со стороны – полдня прошло а пустой ковшик после макарон стоит на плите; чайник дважды остывал; шапки так и остались лежать там же где были… А я сижу на кухне как дура с этими письмами – реву вовсе не по тебе… а по той себе девчонке у вокзала с пакетом кислых яблок которая делала вид что всё понимает лучше всех.