Я положила трубку и не выдохнула, как будто кто-то внезапно заблокировал вентиль моей жизненной газировки. В руках — пачка «Беломора», сухая, потрескавшаяся от растворителя, словно старая газета из 90-х, которую бабушка прячет на чердаке.
Пачка нагрелась от моих нервных пальцев, а я стояла и уставилась на калькулятор. Он пищал залипшей восьмёркой, как старый кассовый аппарат в магазине у дяди Васи, когда ты пытаешься купить мороженое с пятирублевой монетой.
Чай Толяна засох серой плёнкой, и я ковыряла его ногтем — просто чтобы занять руки. Знаете, это как когда на свидании так неловко молчать, что начинаешь изучать текстуру скатерти или считать количество трещинок на тарелке. В этот момент Толян высунулся из подсобки и спросил: «Светк, чё там?
Поедешь что ли?» Я пододвинула ему контейнер с пирожком — ешь, пропадут! Он взял пирожок, хмыкнул и ушёл за стеллажи с герметиком.
И только когда его спина скрылась из виду — до меня дошло: я даже не ответила. Не потому что забыла слова — просто боялась их произнести.
Вспомнила восемь лет назад: проснулась в пять утра от перегара в затылок. Стас лежал рядом на спине с приоткрытым ртом. Лицо чужое — не пьяное, а именно чужое, будто кто-то поменял моего мужа местами с незнакомцем из криминальной хроники.
Одиннадцать лет вместе: родили детей, таскали друг друга из кабаков, прятали ключи от машины (ну вы понимаете). А тут вдруг смотришь на подбородок с проседью и видишь пустоту вместо привычной теплоты. Ни жалости, ни злости — просто батарея холодная и не греет.
Через месяц собрала детей и ушла. Бывшая свекровь звонила каждый день: «Света, поговорила бы… он же пропадёт».
Я не говорила — он пропадал и без меня. Разница была в том, что теперь я сама не пропадала вместе с ним.
Сегодня звонит та же свекровь: «Стас в реанимации. Сердце… Приехала бы? Вдруг всё».
Она всхлипывала в трубку, а я смотрела на ценник «Беломора» и думала: «На три рубля подняли! Охренели!» Вы знаете эту магию цифр? Когда кажется важнее цены табака понять судьбу бывшего мужа?
— Света?
Ты здесь? — спросила она.
— Здесь… Перезвоню.
Положила телефон под прилавок под недовязанный шарф (мой вечный спутник уныния) и начала пересчитывать мелочь: пять… десять… пятнадцать рублей… Руки делали привычное дело — как станки в цехе выключают на обед: тихо и монотонно внутри.
В этот момент Михалыч зашёл с пакетом клубники – по четвергам он всегда приносит ягоды с грядки и говорит: «Светочка, угощайся».
Я кивнула и взяла пакет — но тут накрыло жаром лица и липким стыдом: подумала о клубнике больше чем о больнице Стаса! Жаль ягоды больше жизни бывшего мужа… Вот где настоящая драма!
Тёрла залипшую восьмёрку на калькуляторе до тех пор пока чай не превратился в пережёванную конфету для улиток во дворе. Всё тёрла лишь бы не смотреть на телефон.
Вечером Билл – мой здоровенный мраморный кобель – тащил меня вокруг дома; подобрала его три года назад под мостом через Самарку (да-да, романтика городских окраин).
Фонарь у третьего подъезда моргал как дискотека 80-х годов. Там Таисия из сорок второй крутилась со своим спаниелем – мы обменялись кивками; она остановилась:
— Света… Ты как?
У тебя лицо… — запнулась.
— Нормально… Недосып…
Я знаю этот взгляд Таисии – она ухаживает за мужем-инвалидом уже пятый год; руки дрожат даже когда ключи достаёт из сумки. Она бы поехала сейчас куда угодно – бросила бы всё ради жизни внутри себя ещё живой надежды.