Белый пакет — это не просто пакет, а почти как белый флаг в мире школьной столовой. Я увидела его раньше Людмилы Фёдоровны, и сразу поняла: опять приключения! Он лег на нержавеющий стол рядом с бракеражным журналом так спокойно, будто приехал в гости к старым друзьям.
А я в этот момент тащила поднос, фартук уже мокрый, на рукаве капля подливы — короче, выглядела я как герой фильма про борьбу с кухонной стихией. Маша на раздаче орала в зал, что компот не бесконечный — ну да, компот у нас тоже по расписанию и без права на апгрейд.
Мне 45 лет, и такие пакеты я уже чую интуитивно — будто у меня шестое чувство для чужой еды. Людмила Фёдоровна вошла следом: «Анечка, сейчас быстро посмотрим». Быстро?
Быстро у нас только котлы кипятят! Всё остальное висит месяцами на том, кто в фартуке. Раз в месяц у нас этот цирк с бракеражом: техкарта пишет одно, комбинат «Глобус» привозит другое, выход пляшет как танцор на корпоративе после третьей рюмки, а подпись всё равно моя. Очень удобно: бумага красивая, а крайняя — тётя Аня.
Три года назад я уже таскала магазинное печенье.
Стояла у мойки с руками в капусте и думала: «Вот смелая! На работе промолчала, дома разошлась». Герой нашего времени! Хоть медаль на фартук вешай.
В этот раз в пакете были булочки — глянцевые и ровные, как будто их испекли не у нас в школе, а где-нибудь возле вокзала для туристов с претензиями. У нас же на завтрак ватрушки — те самые унылые лица из коробок с утра пораньше.
Людмила Фёдоровна раскрыла пакет и поставила тарелку ближе к журналу: «Эти выложим. Те потом уберёте.
Не при мне». Мои ладони стали холодными; фартук прилип к животу — ощущение было сродни тому моменту, когда ты понимаешь: сейчас начнётся что-то очень нехорошее. Я посмотрела на булочки и потом на журнал; ручка лежала поперёк страницы как нож перед боем.
Маша звякнула половником и замолчала. «Бумага важнее твоих котлет», — сказала она мне так серьезно, что захотелось ответить анекдотом про повара: «Повар спрашивает официанта: «Что сегодня за блюдо?» Официант отвечает: «То же самое, что вчера».
Повар грустно вздыхает: «А почему тогда каждый день жалобы?»» Но я молчала.
Это уже было не про булочки – это было про всё сразу. Ты варишь кашу с пяти утра до вечера, а сверху приносят чужое и говорят красиво положить; потом проверка; потом вопросы; потом подпись… И опять не пакет виноват.
Я вытерла руки о бок фартука и сказала твёрдо: «Нет».
Она даже не сразу поняла — «Что нет?» Я подтянула журнал к себе: «Правда у нас без булочек». Маша уткнулась в поднос; Людмила Фёдоровна подвинула пакет ко мне двумя пальцами словно хотела сказать «Ты просто недослышала». «Не устраивай из-за ерунды», — сказала она. «Я это подписывать не буду», — добавила я решительно.
Она попыталась убедить меня иначе: «Я для всех стараюсь». Я ответила ей честно: «Тогда пишем как есть».
В этом диалоге чувствовался весь драматизм жизни столовой – почти как сцена из трагикомедии Чехова о борьбе за правду среди кастрюль и половников. Тишина была такой плотной, что даже дети где-то далеко кричали словно через бетонную стену.
Людмила Фёдоровна губы поджала и сказала сквозь зубы: «Я тебя прикрывала».
Угу… Булочками! Она дёрнула пакет к себе – будто собиралась убрать улику преступления со стола.
После обеда она больше ни разу не зашла в пищеблок – обычно обязательно заглянет крышку поднять котлами проверить выход каши так внимательно словно сама её варит!
А тут мимо прошла мимо – словно призрак гастрономического равнодушия.