Я полезла в сенях за тёплой кофтой — у нас с утра в коровнике сырь, сквозняк такой, что ноги потом как будто не мои. Пакет зацепился за гвоздь, дёрнулся, и на пол шлёпнулась моя первая тетрадь стада. Открылась сама, пузом вверх — прямо как кот, который решил показать тебе своё благородное пузико, но при этом не собирается двигаться ни на сантиметр.
Я подняла тетрадь, а там на первой странице сверху: «Рябка — не додаивать левую». Буквы тонкие, злые, словно написаны карандашом от раздражённого учителя: «Ты опять забыл домашку? Левую надо додавать!»
Мне сейчас 54 года.
И вот я стою в сенях, держу эту тридцатилетнюю бумажку с ямкой от нажима карандаша на слове «левую» и думаю: «Вот оно — время. Не то чтобы расплакалась — нет уж! Я ж не из тех бабок, которые плачут над старой тетрадью.
Я просто взяла её к комоду в проходной, где зеркало кривит щёку так же хорошо, как мои попытки сделать селфи без фильтров». Пыль стряхнула рукавом — да-да, настоящая дама с пылью борется не веником и тряпкой, а рукавом кофты.
Во дворе Володя чем-то лязгнул (вот этот парень умеет производить звуки так же эффектно, как коты ночью под окнами), собаки гавкнули разок и затихли. Обычный день в деревне — жизнь идёт своим чередом.
А у меня в руках бумага тридцатилетней давности, и я глажу её пальцем словно бабка слепая читает шрифт Брайля. В девяносто шестом мне было двадцать четыре года — тогда я думала: главное всё запомнить и ничего не упустить. Ахахаха!
Как будто память у меня была железная! На самом деле помню только серый обмылок у рукомойника (который всегда умудрялся выскользнуть из рук) и как окно на кухне тянуло по низу так сильно, что даже носки перед сменой приходилось натягивать сырыми… И это вот самое яркое воспоминание из молодости! Кто там говорил про мечты? Носки помню!
Листаю дальше — а там не Белка даже (она была душкой), а Ласта — первотёлка вредная такая.
Табуретка подо мной поехала (только представьте сцену: колено в навозе, локоть в стенке), эмалированная кружка с водой летит об пол пополам… Стою вся такая злая и больная (а смена только началась). Марья Петровна зашла и сказала три слова: «Сядь ровно. Руки не дёргай.» Всё! Ни жалости ни утешения.
Вот вам совет от сельской феи-контролёра: если хочешь выжить на ферме — будь как камень.
А Ласта хвостом мне по лицу хлопнула — мол «прекрати ныть». И я ей через зубы: «Стой дурында!» А она просто встала. Не из любви к хозяйке – нет-нет – просто потому что так надо было сделать. На ферме много чего делается без любви – но иногда это работает.
Дальше листаю страницы с надоями, отёлами и маститом (вроде бы скучно звучит для городского уха).
На одном листе жёлтое молочное пятно засохло кругом – прямо произведение искусства абстрактного экспрессионизма! А угол замят так будто я его мяла кулаком после тяжёлого дня.
Палец от графита стал серым – напоминание о том, что писала я тогда с таким нажимом… Где простыла? Где сапог лопнул?
Где есть хотелось так сильно что голова плыла? Этого нет – бумага терпеливая штука – лишнего не пишет.
Внезапно вспомнилась мать – сидела она за столом при мигающей лампочке и резала хлеб толстыми ломтями (как у нас режут). Сапоги у двери стояли мокрые по шву – опять промокли.
— Купи другие,— сказала мать спокойно.
— На что?
— На то же самое, на что коровам комбикорм считаешь.
Я фыркнула:
— Мам, ну началось!
Она ножом хлеб прижала и тихо:
— Себя не занашивай…